Осень в Измайлове

Сегодня в Измайлове тихо,

Утки заполнили пруд,

Белки, словно ручные,

С ладони орехи берут.

Березы стоят, что невесты,

И мил их осенний убор,

На тоненьких ветвях янтарные листья,

И мой зачарованный взор.

Но вот потянул ветерок,

И медленно листья кружат.

Березы, готовясь ко сну,

Не сразу снимают наряд.

80-е

Маме

Я помню тебя молодой,

В ягодку серый халат,

Темные косы в пучок

И синий ласкающий взгляд.

Потом, когда вязли отца,

Ты долго рыдала в избе,

На этом закончилось счастье

В твоей незавидной судьбе.

Познала все адовы муки,

Поклажу тройную везла,

Нас поднимала,

Везде успевала,

Зачем только рано ушла?

Застава Ильича

Внизу за Рогожской заставой

Когда-то ручей протекал,

Там за высоким забором

Московский наш дворик стоял.

И не было места милее

Старенькой улицы той,

С колонкой напротив калитки,

С булыжной ее мостовой.

Но нету той улицы, нет и двора,

Нет тех зеленых ракит,

Разрушено все и размыто,

Разбит дорогой малахит.

На месте – дома из бетона

В девять стоят этажей,

Бездушны, холодны, что мрамор,

И памяти чужды моей.

80-е годы

Руза

Берег правый, берег левый,

Течет быстрая река,

По атласу голубому

Кучевые облака.

Никогда не разлюблю

Эту Рузскую красу,

Золотые кроны сосен

И костер на берегу.

Люблю тучи грозовые.

Дождик вдруг заморосит,

Гром раскатистым горохом

Дальним эхом прогремит.

А потом все ближе, ниже,

Вот уже над головой.

Люди окна закрывают,

Все торопятся домой.

Ну а мне бы так хотелось

Слиться с небом и землей,

Постоять под страшным ливнем,

Но и я, как все – домой.

Лето 1990 г.

Пушкино

Здесь встретят вас редкие травы

Как бы совсем невзначай.

Вот колокольчик кудрявый,

Вот зверобой, Иван-чай.

И только ревущие в небе моторы,

Нет, да напомнят порой,

Что век двадцать первый не за горами,

Что принесет он с собой?

Сумеет вновь воскресить

Утраченных нами красот,

Или рукой беспощадной

Все, что осталось, сметет?

Родная земля, оставим печали,

Пусть будут навеки с тобой

И запах полыни, и свет Иван-чая,

И свежесть травы луговой.

Лето 1990

Угра – заповедная зона

Стремительно величава

Несет свои воды Угра.

Быстрым теченьем упряма,

Чистой водою щедра.

Стою и любуюсь закатом

На левом ее берегу.

Пряно дурманят душистые травы

На ярко-цветущем лугу.

Совсем еще юный рыбак

В осоке затих, не дыша,

Если удачным окажется лов,

Будет уха хороша.

Гонит пастух свое стадо,

Все, как велось на Руси.

Боже, спаси красоту,

Небо и землю спаси!

Карачарово

Есть на Волге святой уголок,

Жаль, если вы не видали.

Здесь картины писал Левитан,

А Твардовскому виделись дали.

Не верится мне, что земля под водой

Совсем никуда не годится,

На бросовых землях не ставят церквей,

И жизнь там не может развиться.

Закрою глаза и вижу деревни,

Что были над Волгой-рекой,

И слышится звон колокольный

Малиновый звон над водой.

Потом затопили все разом,

И как не было тех деревень,

А с ними и церковь ушла

С кладбищем мертвых людей.

Разум верни нам, Господь,

Люди мы все же, не звери.

Места помоги сохранить,

Что чудом еще уцелели!

1992 год

Отцу

Тинькову Андрею Антоновичу,

репрессированному в июне 1937 года, 58 ст.,

реабилитированному в 1956-ом

Хотелось подробнее знать,

Что было с его судьбой,

Но я не пыталась расспрашивать,

Боясь причинить ему боль.

Знаю, под следствием долго

Сидел он в Таганской тюрьме,

Было их в камере столько,

Что вы не поверите мне.

Спать удавалось лишь стоя,

Нет и сидячих мест.

Становились свинцовыми ноги,

Ломался душевный протест.

В каком-то тупом безразличье

Подписывал все, что дают.

После признания – камера с нишей,

Крепко уснул. Больше не бьют.

Ночью с Ярославской железной дороги

Начали их отправлять.

«Всем на колени!» -- звучала команда.

Стали телятника ждать.

Дождик холодный со снегом

На бритые головы лил

Каждый думал, наверное,

Что оклеветан он был.

Время-судья все рассудит,

Напишут ему самому,

Он-то всем разберется,

Ох, как они верят ему.

Стены выгонов задвинуты напрочь,

Нет ни окон, ни дверей,

Все стихло, ни звука, ни стона,

Людей повезли, как на бойню свиней.

Недели в пути впереди,

Только хватило бы сил,

Кто-то не выдержал –

Вены порезал, а кто-то воды все просил.

Вздрогнули рельсы, и вот остановка,

Сказали, что будет обед.

Ржавой селедки и хлеба кусок,

Про воду сказали, что нет.

Часов через двадцать еще остановка.

Сказали, что будет вода,

Но тому, кто пить все просил,

Она уж была не нужна.

Днем духота донимала,

Мучил ночами мороз.

По признакам этим сутки сличали,

А поезд все вез их и вез.

И вот лагеря. Соликамск.

Отцу моему повезло –

Включился он сразу в работу,

Знать, ремесло, помогло.

Работы они не чурались,

Какой бы она ни была.

С совестью все выполняли,

Иначе душа не могла.

Жалко людей тех до боли.

Не зная про то ничего,

Кто лишил их и чести, и воли,

Молились они на него.

Правда придет так не скоро,

И многим уже не узнать,

С какою тревогой и скорбью

О том времени станут писать.

Все, что они заслужили,

Потомки сполна воздадут,

Книги напишут, фильмы поставят,

Фильмов они не увидят,

Книг никогда не прочтут…

1992 год

Посвящение маме

Акулине Ивановне

Мне было пять лет,

Когда взяли отца.

В деревне мы были тогда.

Пришла телеграмма со штампом  «Москва».

Рыданьем наполнилась наша изба,

И я поняла, что беда.

Мать вся в слезах лошадей запрягла,

Думать уже ни о чем не могла,

Нам тихо рукою махнула,

На станцию их погнала.

Все от нее мы узнали,

Что выпало ей пережить,

Как долго искала по тюрьмам,

Как не хотелось ей жить.

И, потеряв все надежды,

С мыслями только о нем,

К заместителю Берии

Решилась пойти на прием.

Там хорошо все подумано,

Чтоб слез не видали в упор,

Входишь в дубовые двери,

Выходишь – в запущенный двор.

Подала прошение,

Стала ответа ждать,

Крепко вцепилась в кресло руками,

Богу молилась, чтоб не упасть.

Читая, покрылся весь пятнами,

Встал и тихо сказал:

«Изменить ничего нельзя,

Если затребуют дело,

Завтра не станет меня».

Что еще говорил, все смешалось,

Как во сне, как в кошмаре каком.

Почему-то запомнились двери приемной

И тот страшно запущенный двор.

Дома бралась за бумагу

И начинала писать,

То Берии, то Сталину,

Думала, будут читать…

Маме

Я помню тебя молодой,

В ягодку серый халат,

Темные косы в пучок

И синий ласкающий взгляд.

Потом, когда вязли отца,

Ты долго рыдала в избе,

На этом закончилось счастье

В твоей незавидной судьбе.

Познала все адовы муки,

Поклажу тройную везла,

Нас поднимала,

Везде успевала,

Зачем только рано ушла?

 Свято место

Свято место над древней рекой

И дом, где так долго живу,

Здесь лучшие годы прошли

На левом ее берегу.

Тут Крутицкий стоит теремок;

Какая вокруг благодать!

Шестнадцатый век удивляет и манит.

Но как он сумел устоять?

Когда рушились наши устои,

Срывались кресты с куполов,

Порушены были святыни,

И слышались звоны оков.

Время, как будто, вернулось,

И вновь звонят колокола,

А страна, как ни старалась,

Отлучить нас не смогла.

Как свеча стоит наш дом

На высоком берегу,

Обновленный и красивый,

Наглядеться не могу!

2012 год, январь

Взрыв

Нити любви – паутинки

Все живое связали вокруг.

Будьте внимательней, люди,

И не заденьте их вдруг.

Как живете, ученые, можете?

И не снится ли вам по ночам,

Что вы смерти костлявые множите

По российским лесам и полям?

Ну а вы не причастны как будто

К бреду безрассудных идей,

А ведь каяться, каяться нужно

И прощенья просить у людей.

Вот уж новые зреют проекты,

Ох, как трудно ваш гений унять!

Может, хватит безумие сеять,

Может, время пришло отвечать?

Опомнитесь вы, ради Бога,

Есть же дети и внуки у вас,

Так оставьте им чистое небо

И еще кое-что про запас.

1985, май (трагедия в Чернобыле)

Путч 1991 года

И земля рыдать устала,

И народ весь изнемог,

И глядит с тоскою давней

На безбожье наше Бог.

Сколько выдержать сумела

И откуда сил брала

В бездну брошена с обрыва

Обреченная страна.

За тебя молюсь, Россия,

За отравлены моря,

За леса полупустые

И бесплодные поля.

За народ многострадальный,

Что в надежде спины гнет,

А теперь уж в назиданье

Вовсе лодырем слывет.

Слишком мрачная картина,

Нарисованная мной?

Нет, мы долго живем в мире,

Перевернутом, с тобой.

1991 год

Моя деревня

Запала мне в душу деревня,

И край стал навеки родной

С каким-то особенным запахом пруда,

Волчьей ягодой и бузиной.

Вот мы босые мальчишки, девчонки

По теплому лугу бежим.

Вот, накупавшись в чистом пруду,

На солнышке, нежась, лежим.

А колорита того многотравья

Нигде не увидите вы,

Нигде так не плачут ивы,

И так не цветут цветы.

Чистый ласковый ветер

Запахи поля несет.

Плещется жаворонок в небе,

Знать бы, о чем он поет.

Хотелось увидеть деревню,

Но знаю, такой не видать,

Чтоб дедушка был у калитки,

На пороге встречала бы мать.

Чтобы пахло бы в сенях свежим сеном,

Дóма – парным молоком,

Кошка казала гостей на завалинке,

Что за окном.

Чтоб талые воды, журча,

Не давали подолгу уснуть,

И с песней вернулись скворцы,

Окончив опасный свой путь.

Чтоб кони паслись на лугу,

А воздух над степью дрожал,

И агроном, как и прежде,

На дрожках поля объезжал.

1972 год

Первой любви посвящается

Ужели вечности мгновенья

С небес отпущены судьбе,

Чтоб дать безумству опьяненье

И думать только о тебе?

Я благодарна за любовь,

За откровенные признанья,

За поцелуй средь ранних роз

И за последние свиданья.

Теперь, когда виски седы,

И на пороге старость,

Еще больнее ощущаю

Потери и усталость.

Последняя любовь

Отцвела черемуха,

Отцвела сирень,

Полюбила женщина

В свой осенний день.

Думала, все кончено,

Нет пути назад.

Ах, какими красками

Заиграл закат!

Ты, любовь последняя,

Тем и хороша,

Что открыты настежь

Сердце и душа.

Так спасибо Господу,

Что свела судьба,

Пусть неразделенная,

А любовь была!

1991 год